Кардиограмма чувств лирического героя стихотворения А. С. Пушкина «Сожженное письмо»
Стихотворение «Сожжённое письмо» — поэтическое эхо отношений Пушкина с графиней Елизаветой Ксаверьевной Воронцовой, урождённой графиней Браницкой (1792–1880), определённых исследователем как “долгий, мучительный роман”, длившийся несколько одесских месяцев (1823–1824) и навсегда оставшийся в душе поэта сердечными ранами, на полях его рукописей — тремя десятками изображений Елизаветы Ксаверьевны, а в русской поэзии — стихотворениями «Храни меня, мой талисман…», «Всё в жертву памяти твоей…», «Всё кончено, меж нами связи нет…» и, конечно, элегией «Сожжённое письмо».
Подаренный Пушкину при расставании перстень возлюбленной “из корналина с восточными буквами” поэт носил на руке, “называя его талисманом”, по свидетельству Ольги Сергеевны Павлищевой, “точно таким же перстнем запечатаны были письма, которые он получал из Одессы, — и которые читал с торжественностью, запершись в кабинете. Одно из таких писем он и сжёг”.
Монолог в стихотворении принадлежит герою, за которым, без сомнения, духовный и жизненный опыт автора, история его др.
Центральным образом стихотворения, несомненно, является “письмо любви”. Об этом говорит и само название стихотворения, и обращение к письму как к живому существу (“Прощай, письмо любви! прощай!”, “Гори, письмо любви”, “Уж пламя жадное листы твои приемлет”).
Прощай, письмо любви! прощай: она велела.
- Горечь, суровость, торжественность. “Она” появляется в тексте стихотворения лишь однажды. Но этого появления достаточно, чтобы читатель понял: письмо обречено на сожжение. Обречено, ибо “она велела…” Суровость, вложенная в толкование этого глагола (велеть — “твёрдо изъявить свою волю, потребовать”), смягчена его звучанием (двумял), но она же делает прощание с письмом неизбежным.
Как долго медлил я! как долго не хотела
Рука предать огню все радости мои!..
2.Отчаяние. “Все радости” героя — остановленные мгновенья предельной искренности женщины, находящейся во власти мужчины, тайна откровения, доступная лишь двоим, запечатанные вздохи родной души. Поэтому герой Пушкина как можно дольше оттягивает момент сожжения письма. Это желание замедлить ход времени, продлить мгновения жизни письма переданы повтором слова “прощай”, аллитерацией (“Как долго медлил я, как долго не хотела…”), переносом (“как долго не хотела // Рука”) и рифмой “велела” — “не хотела”, в которой, заметим, столкнуты требование и нежелание его исполнять.
Но полно, час настал. Гори, письмо любви.
- Решимость. Неотвратимость происходящего отражена фатально звучащей фразой “час настал».
Готов я; ничему душа моя не внемлет.
Уж пламя жадное листы твои приемлет…
- Безразличие. Наблюдаем стоическое поведение героя в обстоятельствах, которые сильнее его: “Готов я; ничему душа моя не внемлет. // Уж пламя жадное листы твои приемлет”.
Минуту!.. вспыхнули! пылают — легкий дым
Виясь, теряется с молением моим.
Уж перстня верного утратя впечатленье,
Растопленный сургуч кипит…
- Чего стоит герою это внешнее спокойствие, можно понять по следующим стихам: “Минуту!.. вспыхнули… пылают… лёгкий дым, // Виясь, теряется с молением моим”. Обратим внимание на обилие многоточий (всего в пятнадцати стихах элегии их девять), не только передающих бушующие в душе героя и с трудом удерживаемые страсти.
О провиденье!
Свершилось! Тёмные свернулися листы;
На лёгком пепле их заветные черты
Белеют…
- Неизбежность. Названием «Сожжённое письмо» подсказана и предсказана неизбежность рокового исхода: рука героя ещё удерживает листы, губы шепчут слова прощания, но судьба письма предрешена: “сожжённое письмо”. Мгновенье гибели письма ставит героя не перед жадным пламенем, поглощающим откровения его возлюбленной, а пред суровым ликом неумолимой Судьбы: “О провиденье! // Свершилось!”
Грудь моя стеснилась.
- Тоска. Герой, после того как произошло самое страшное для него, о своих чувствах говорит по-мужски скупо: “Грудь моя стеснилась”. Сожжённое письмо — знак невозвратимости беспечного прошлого, отрадного времени любви. Понять, какая пронзительная тоска режет герою сердце, помогают эпитеты “бедная”, “унылой”, “горестной”.
Пепел милый,
Отрада бедная в судьбе моей унылой,
Останься век со мной на горестной груди…
- Эта же тоска, перехватывая горло, не даёт герою завершить свой горький монолог: пятнадцатый стих остаётся незарифмованным сиротой.
Последний стих “На груди” в контексте пушкинского стихотворения значит то же, что “в сердце”, “в душе”. Письмо сожжено — но любовь жива. Герою стихотворения остаётся только то, что “пламя жадное” не в силах уничтожить, над чем не властно время, — свет воспоминания, бедная отрада памяти, милый пепел былой любви.
Перед нами, говоря современным слогом, репортаж в режиме on line (реального времени): герой Пушкина пытается внешне бесстрастно и не опережая хода событий рассказать о том, как на его глазах гибнет в жадном пламени то, что воскресить невозможно. Поэтому так подробно переданы детали происходящего.
